История создания и анализ романа «Мы» Замятина Е.И.

 

История создания и анализ романа

«Мы» Замятина Е.И.

 

Роман написан в 1921 г., но до своего читателя дошел спустя почти семь десятилетий. Он был опубликован в России в журнале “Знамя” только в 1988 г. (№ 4—5). Роман оказался причастен к ряду острых конфликтов своей эпохи.

В течение 1921—1924 гг. Замятин ведет бой за право своего детища на существование: известно по крайней мере о шести публичных чтениях романа. Добиться публикации на родине так и не удается.

Впервые роман был издан на английском языке в переводе Зильбурга в Нью-Йорке в 1924 г. В 1927-м фрагменты романа появились на русском языке в пражском журнале “Воля России”. Именно эта публикация и стала официальной причиной травли Замятина в России.

В 1952 г. запрещенная на родине книга была издана на русском языке в Нью-Йорке издательством имени А.П. Чехова. Появление “Мы” предварило зарубежную публикацию “Доктора Живаго” Б. Пастернака (1945—1955) и последовавшую за ним волну “тамиздата”, т.е. нелегальную публикацию за рубежом произведений русских авторов.

Многие годы творческое наследие Замятина пребывало в духовном забвении. Оно вошло в нашу духовную жизнь в конце 1980-х гг., когда был открыт доступ к ранее запрещенной литературе, когда стали публиковаться произведения А. Солженицына, А. Платонова,

В. Шаламова, к читателям пришли писатели русского зарубежья.

Однако на первых порах роман Замятина воспринимался чуть ли не как учебное пособие, по которому можно изучать сущность тоталитарной системы, созданной в СССР, а в Евгении Замятине видели не столько писателя, сколько борца против этой системы. В силу этого созданное писателем произведение утрачивало свой духовно-нравственный смысл, подлинное историко-философское наполнение. Постараемся преодолеть эту одностороннюю трактовку.

ЖАНР ПРОИЗВЕДЕНИЯ. Принято называть “Мы” антиутопией.

Используя жанровую схему утопии, Замятин переносит действие романа на тысячу лет вперед в условное фантастическое пространство. Он создает образ Единого Государства, укрытого от “дикого” пространства Зеленой Стеной.

Произведение Замятина — антиутопия, т.е. пародия на утопию. Ее цель — подвергнуть утопию осмеянию, разоблачению.

Единое Государство, построившее “стеклянный рай” на земле, — прежде всего пародия на утопическое государство Платона.

Платон, древнегреческий философ (428 или 427—348 или 347 до н.э.), одним из первых предложил схему идеального типа общественного устройства.

Структура Единого Государства пародийно повторяет структуру утопического общества Платона с его строгой иерархической моделью, в которой есть правители (у Платона это жрецы-философы, наделенные высшей властью и высшим знанием, у Замятина — Благодетель); посредники между высшей властью и самыми низшими иерархическими структурами (у Платона — воины-стражи, у Замятина — работники “Бюро хранителей” и поэты); и, наконец, производители благ (у Платона — ремесленники и земледельцы, у Замятина — нумера), которые являются “низшими” в иерархии утопического общества.

Носитель высшей власти у Замятина наделен именем Благодетеля. Оксюморонные определения, сопутствующие понятию “благо” (“благодетельные тенеты счастья”, “благодетельная паутина”, “благодетельное иго”), в сочетании с репрессивными функциями высшего лица придают понятию “благодетель” саркастический характер.

Объектом пародии Замятина было не только государство Платона, но в первую очередь современные “устроители человеческого блага”, а среди них — футуристы и деятели Пролеткульта (так сокращенно именовались пролетарские культурно-просветительские организации). Пролеткультовцы и футуристы активно обсуждали в первые послереволюционные годы проблему “пользы” искусства. Предполагалось, что художник, чтобы получить “место” в Доме-коммуне, должен переключить свои усилия или в сферу прикладничества, или в сферу “обработки” “человеческого материала”. Характерна декларация известного деятеля футуризма О. Брика: «Сапожник делает сапоги, столяр столы. А что делает художник? Он ничего не делает; он “творит”. Неясно и подозрительно. ...Коммуне ни жрецы, ни дармоеды не нужны. Только люди труда найдут в ней место. Если художники не хотят разделить участь паразитирующих элементов, то должны доказать свое право на существование. ...Жизнь превыше всего; все, чему в ней нет места, должно погибнуть. ...Погибнут художники, которые только умеют “творить” и “где-то там служить красоте”. Есть другие художники... Они делают вполне определенное, общественно-полезное дело... Такой труд даст право художнику встать рядом с другими трудовыми группами Коммуны, с сапожниками, со столярами, с портными».

Замятин доводит идею “пользы” искусства до абсурда. Насмехаясь над идеями крайнего утилитаризма, он придумывает издевательские названия книг, которые “сопутствуют” жизни нумеров: это “Математические Ноны”, помогающие выучить четыре правила арифметики, настольная книга “Стансы о половой гигиене”, сонет, воспевающий таблицу умножения, бессмертная трагедия “Опоздавший на работу” и т.д.

Единое государство Замятин заселяет счастливыми гражданами — нумерами — новой расой геометрических тел и атвоматов. На этот раз Замятин использует оружие пародии против утопий пролеткультовецв, которые увидели главную помеху математически безошибочному счастью в человеке. Они восславили мифологического Пролетария, работника, который преодолеет в себе несовершенство естества и превратится в социальный автомат.

У жителей Единого Государства нет имен, только государственный номер. У них “не омраченные безумием лица”, они тысячами ходят “мерными рядами, по четыре, восторженно отбивая такт” в одинаковых “голубоватых юнифах, с золотыми бляхами на груди”, на каждой из которых — индивидуальный “государственный нумер каждого и каждой”. Величайшее счастье для них — наяву превратиться “в стального шестиколесного героя” из поэмы о Скрижали, т.е. в машину. Ритм их жизни также уподоблен ритму машин. “С шестиколесной точностью, в один и тот же час и в одну и ту же минуту” миллионы нумеров просыпаются, в один и тот же час, “единомиллионно” они начинают и заканчивают работу, в одну и ту же секунду они подносят ложки ко рту, выходят на прогулку, отходят ко сну. Так возникает образ “Мы” — сообщество “я”, якобы утративших самих себя. Ho обезличивание оказывается фикцией. Уже на уровне наименования персонажей возникает представление о неистребимости личностного начала. Русский читатель воспринимает буквы латинского алфавита не столько как обозначение звуков речи, сколько как геометрические фигуры, которые сами по себе становятся знаком индивидуальности: “тонкая, резкая, упрямо-гибкая, как хлыст I-330”, “вся из окружностей” О-90, “Двоякоизогнутый” S и т.д.

Дьявольский парадокс заключается в том, что сознание своей включенности в коллектив единомышленников может приводить к состоянию подъема, вдохновения, ощущения своих необычайных возможностей, своего творческого потенциала, своего равенства Творцу (“Древний Бог и мы за одним столом”; “победил древнего Бога”). Эту особенность массового сознания Замятин одним из первых почувствовал и передал, дав понять, какой властью она обладает над человеком, как возносит и порабощает его.

Непременный атрибут Единого Государства и его “безусловная” ценность — Зеленая Стена, которая превращает пространство в мировой Город, где нет парков, садов, деревьев, собак, где и цветочная пыльца, и цветы, и травянистый покров, и птицы, влетающие в брешь, образовавшуюся в стене, и облака, и туман воспринимаются как нечто “чужое”, вносящее разлад в отношения человека с той искусственной средой, в которой он живет.

Возникнув как реалия образа Единого Государства, его непременный атрибут, Зеленая Стена оказывается включенной в действие: повествователь приближается к ней, выходит за ее пределы; по ходу развития событий заговорщики разрушают Стену; ее восстановление сужает пространство искусственного мира. Ho образ Стены не только входит в план предметной изобразительности романа и является существенной деталью развития действия, но и наполняется амбивалентным символическим смыслом. С одной стороны, Стена — безусловная ценность “нового мира”, поскольку имеет значение границы между организованным и неорганизованным миром и служит гарантом безопасности жителей Единого Государства, их защиты от бесконечности пространства, перед которым человек ощущает свою беспомощность. С другой — Стена символизирует разрыв Единого Государства с миром Природы, с “родимым хаосом”, отторжение человека от праматери земли.

В этом контексте особый смысл обретает образ “нефтяной пищи”. В мире Замятина произошло евангельское “чудо”: “камни” превратились в “хлебы”. Обратитесь к Евангелию (Евангелие от Матфея, гл. 4). Прочитайте об искушении Христа диаволом в пустыне.

Нефтяная пища не только знак предпочтения материального духовному, от чего, согласно Евангелию, отказывается Христос, — это знак нарушения естественной связи человека с землей и ее плодами, разрыва с кровной традицией, олицетворение того статуса человека, который Р. Гальцева и И. Роднянская называют “принципиальной безотцовщиной” антиутопического мира, где “нарочито забывается традиционное почитание земли как общей матери и утверждается культ синтетических, не порожденных ни ее недрами, ни ее плодоносным покровом продуктов”.

Образ Единого Государства получает дополнительный объем благодаря введению мифологемы “рай”, получающей пародийную окраску: у Замятина это “стеклянный рай”. Стекло не только выступает как элемент предметной детализации (дома стеклянные, стеклянные тротуары, полы, стеклянный космический корабль, стеклянный купол над Городом). По мере развертывания текста, многократного повторения и варьирования оно приобретает символический смысл.

Характерная для стекла прозрачность подчеркивает отсутствие в мире Единого Государства тайны, права на обособление, на уединение и выражает мысль о вынужденной “соборности” существования в мегаполисе: “...среди своих прозрачных, как бы сотканных из сверкающего воздуха, стен — мы живем всегда на виду, вечно омываемые светом. Нам нечего скрывать друг от друга”.

Ho стекло не только открывает глазу жизнь другого, но и служит невидимой границей, преградой — вынужденная “публичность” не означает родства, даже простого знакомства.

Образ Единого Государства и связанный с ним комплекс идей (регламентация, порядок и т.д.) имеет в романе свой цветовой определитель. Особое смысловое наполнение приобретает в романе синий цвет. Он ассоциируется с размеренным, “правильным” существованием граждан Единого Государства. Синий цвет повторяется в описании города-государства, одежды населяющих его граждан (“юни-фа”), неба без единого облачка. Герой восхищается синими глазами О-90, цвет которых, по его мнению, свидетельствует о ясности, “правильности” ее мыслей.

Мотив стекла в соединении с мотивом синего (синее небо, голубовато-серые юнифы, синяя майолика неба, синие глаза, серо-голубые шеренги) возбуждает представление о застылости, недвижности и служит реализации метафоры “ледяной город” (“Город внизу — будто из голубых глыб льда... а лед все стоит... ведь нет такого ледокола, какой мог бы взломать прозрачнейший и прочнейший хрусталь нашей жизни”). Мотив “ледяного города” символизирует мысль об отказе от свойственной европейской культуре фаустианской идеи бесконечного развития, о Едином Государстве как мире, выпавшем из мировой истории, абсурдном мире, где Богом стала Машина.

Синему противопоставлены желтый, красный, зеленый — те цвета, в стихию которых погружается герой, выходя за пределы Зеленой Стены, которая охраняет город-государство от дикой природы. Засыпая, Д-503 видит “цветные” сны. Вводя в роман образ естественной, живой жизни, Замятин пользуется самыми различными цветами.

Особое значение Замятин придает “теплым”, или — в семантике романа — “горячим”, огненным цветам — красному и желтому, которые обозначают у него революцию, движение, страсть, жизнь. На I-330, соблазняющей героя, — желтое платье, в Древнем Доме — “большая, красного дерева кровать”, “желтая бронза —- канделябры, статуя Будды”.

 

Замятин иронично обыгрывает происходящую в Едином Государстве подмену христианских ценностей. Хранители, следящие за покорностью нумеров, сравниваются ангелами-хранителями и уподобляются древним ангелам, охраняющим человека с детства. Лица ангелов, в представлении нумеров, должны быть “нежногрозными”. А лица людей, пришедших с доносом, теплятся, словно лампады: они ходят в “Бюро Хранителей” с доносами, как на исповедь.

ОБРАЗ ИНТЕГРАЛА И ЕГО СЮЖЕТО-ОБРАЗУЮЩАЯ РОЛЬ. На первой странице романа появляется образ, который станет в нем центральным и обретет особый символический смысл. Это образ Интеграла.

Интеграл — важная деталь, принадлежащая научно-фантастическому плану замятинского произведения. Это созданный фантазией писателя космический снаряд, способный вырваться за пределы околоземной атмосферы, достичь иных миров, принести туда Благую весть о существовании Единого Государства и с помощью абсолютного знания, каким обладает этот рукотворный рай, пересоздать, “интегрировать” Вселенную, которая пока пребывает в состоянии “дикой свободы”.


Именно вокруг Интеграла завязываются основные события, выстраиваются авантюрный, любовный, психологический сюжеты романа. Сообщением о приближении заключительной стадии строительства Интеграла начинается роман. Высказанное в обращении Единого Государства к своим подданным — нумерам — пожелание снабдить космического посланца трактатами, поэмами, одами “о красоте и величии Единого Государства” — побуждает главного героя к созданию “Записей” — поэмы в честь Единого Государства. Вопреки первоначальному замыслу Д-503 прославить новый мир в центре “Записей” оказывается заговор бунтовщиков, в замыслах которых Интегралу принадлежит особая роль. Поэтому им столь важно привлечь на свою сторону строителя Интеграла. Это заставляет одну из вдохновительниц заговора, I-330, воспользоваться своими чарами и опытом знатока Древнего мира, чтобы завоевать сердце не искушенного в “науке страсти нежной” Д-503 и с его помощью овладеть Интегралом в момент его испытания. Соприкосновение с МЕФИ и любовь к I-330 вызывают переворот в сознании автора “Записей”.

История Интеграла с его миссией “проинтегрировать” во имя счастья людей “бесконечное уравнение Вселенной” вкупе с разными условными реалиями (строительство космического корабля, подготовка космического путешествия, в частности идеологическая, упоминание планет Солнечной системы, которые нужно покорить, принеся их жителям “математически-безошибочное счастье”, испытание Интеграла) создает самостоятельную сюжетную линию романа.

Ho образ Интеграла не только продуцирует сюжетную динамику, не только способствует возникновению в произведении сложного психологического плана, но и вводит в роман дискуссию о возможности создания “нового мира” и “нового человека” — дискуссию, которая завязалась в России еще в 60-е гг. XIX в., приобрела особенно острый характер на рубеже веков и, получив дополнительный импульс в условиях революционной ситуации, не стихала на протяжении 20-х гг. XX в. и длится, можно сказать, по сей день.

Строительство Интеграла — “Общее Дело” — должно принести счастье жителям “далеких неведомых планет” — тем, кто принадлежит уже пройденному для Единого Государства моменту истории, т.е. прошлому — “далеким предкам”, — по сути дела, тем, кто умер, не дожив до всем ныне доступного счастья, тем, кого Интеграл должен “воскресить” для новой, счастливой жизни вместе с их потомками — нумерами Единого Государства, которым сознание своей причастности к Общему Делу дает чувство всемогущества.

В романе Замятина, как и в произведениях многих его современников, ощутимо присутствие идей известного философа Николая Федорова (1828—1903), который выдвинул проект Общего Дела. Он ставил перед человечеством задачу — овладеть стихийными силами вне и внутри себя, выйти в космос для его освоения и преображения, обрести бессмертие и заняться “научным воскрешением” предков. “Философия общего дела” — так назывался труд Н. Федорова.

Образ Интеграла с его миссией “проинтегрировать бесконечное уравнение Вселенной” выступает символом отрицания мира, созданного Богом, стремления к “новому небу” и “новой земле”, олицетворяет веру в Разум и Волю человека, в возможность коренного переустройства Вселенной, в пластичность мира, готового подчиниться мечте о должном устройстве жизни. Подобную космическую утопию русский философ Н. Бердяев называл “философией социального титанизма”. Ее идеи носились в воздухе. Носителями этой идеи были в первую очередь большевики. Ho Замятин написал не политический памфлет. Его интересовали “устроители человеческого блага”, существовавшие везде и всегда. Его интересовало само явление “социального титанизма”, его готовность решить рациональным путем проблему человеческого счастья. Ради проверки этих намерений Замятин создает условное пространство и ставит в этом пространстве художественный эксперимент.

ФИГУРА ГЕРОЯ-ПОВЕСТВОВАТЕЛЯ. Хотя фигура проводника по “новому миру” характерна для жанра утопии/антиутопии, в романе Замятина появление этой фигуры существенным образом усложняет жанр романа, выводит его за границы антиутопии.

Необходимо заметить, что один из важных моментов, определяющих облик романа XX столетия, — отсутствие “чистоты” жанра. В творчестве почти каждого писателя Нового времени, будь то А. Белый или Пильняк, Булгаков или Платонов, Набоков или Бунин, мы имеем дело с сопряжением разных жанровых начал. Так и в произведении Замятина налицо жанровые признаки не только утопии, вернее, антиутопии, но и структурно-содержательные знаки других жанровых форм: романа о романе, романа авантюрного, любовного, психологического, философского.

Произведение Замятина начинается с того момента, когда Строитель фантастического космического аппарата заявляет о своем намерении написать поэму о Едином Государстве. Вернее, начинается одна из его важных сюжетных линий — история создания романа и вместе с тем история превращения строителя Интеграла в поэта, т.е. возникает “роман о романе”.

Роман о романе — это роман о создании художественного произведения, где герой-повествователь выступает в роли творца произведения, описывает и комментирует ход творческого процесса, обсуждает создаваемый текст по ходу его развертывания.

С такого рода жанровой структурой вы уже встречались в литературе XIX в.

Д-503 не только воспроизводит в своих “Записях” жизнь Единого Государства, но и создает комментарий к своему произведению, выражает суждения по поводу жанра, обсуждает возникающие по ходу развития повествования непредусмотренные аспекты изображения и неожиданно возникающие сюжетные линии.

Сочинитель поэмы Д-503 вступает в диалог с читателем прошлых времен (т.е. с обитателями старых миров), к которым устремляется Интеграл.

Самостоятельную жизнь получает в замятинском романе образ текста. Являясь важным элементом предметной детализации произведения (рукопись лежит на столе, она раскрывается, на нее падает слеза 0-90, на нее бросает свои чулки I, герой вынужден скрывать написанное от постороннего взгляда и т.д.), образ текста приобретает сюжетообразующую роль: он влияет на судьбы действующих лиц, в том числе и на судьбу самого творца. Рукопись читают, о ней доносят, она становится причиной провала заговорщиков (авантюрная линия романа), основой предположений I-330 о предательстве Д-503 (любовная линия), метафорическим воплощением внутреннего преображения Д-503 (образ упавшей рукописи).

“Чулки — брошены у меня на столе, на раскрытой (193-й) странице моих записей. Второпях я задел за рукопись, страницы рассыпались и никак не сложить по порядку, а главное — если и сложить, все равно — не будет настоящего порядка, все равно — останутся какие-то пороги, ямы, иксы”.

Падение рукописи символически выражает беспорядок, иррациональность универсума. Падая, рукопись рассыпается на отдельные, не связанные друг с другом фрагменты, утрачивая, таким образом, художественную целостность, но при этом “упавшая” рукопись начинает адекватно воспроизводить структуру распавшегося на хаотические фрагменты мира.

Автор, создатель рукописи дважды меняет в романе свой облик: сначала духовно воскресает, затем погибает. После появления у Д-503 “неизлечимой души” развертывается трагическая история его “гибели”. Возникшая было многомерность его сознания сводится к одномерности при помощи Великой Операции, используемой в Едином Государстве как радикальный метод “идеологического” воздействия на жителей. Предчувствуя это, Д-503 прощается с читателями: “Я ухожу — в неизвестное. Это мои последние строки. Прощайте — вы, неведомые, вы, любимые, с кем я прожил столько страниц, кому я, заболевший душой, — показал всего себя, до последнего смолотого винтика, до последней лопнувшей пружины... я ухожу”; “Я не могу больше писать — я не хочу больше!”

После операции отношения между строителем Интеграла и его рукописью меняются. Писатель не узнает собственной работы: “Неужели я, Д-503, написал эти двести двадцать страниц? Неужели я когда-нибудь чувствовал — или воображал, что чувствую это? Почерк — мой. И дальше — тот же самый почерк, но, к счастью, только почерк. Никакого бреда, никаких нелепых метафор, никаких чувств: только факты”. Теперь, когда из головы Д-503 вытащили какую-то занозу, он вновь возвращается к “ясному” взгляду на мир, к первоначальному типу текста (“И я надеюсь — мы победим. Больше: я уверен — мы победим. Потому что разум должен победить”).

Кольцевая композиция романа о романе — возвращение повествователя к исходному рубежу — будто бы подвергает сомнению мотив, звучавший на многих страницах романа, — мотив невозможности победить духовное начало.

Вернемся, однако, к сюжету “романа о романе” — замыслу, которым руководствуется Д-503, и его осуществлению.

Приступая к созданию романа, Д-503 рассматривает “действительность” как “материал”, легко поддающийся замыслу.

По ходу развертывания текста между замыслом Д-503 и возможностями его воплощения возникает конфликт. Так, поначалу Д-503 претендует на создание одической поэмы, сама возможность введения авантюрного сюжета (заговор, столкновение между бунтовщиками и Единым Государством) представляется ему абсурдной (“у нас ничего не случается, не может случаться”). Далее Д-503 сетует, что вместо поэмы у него “выходит какой-то фантастический авантюрный роман”. Ему приходится доказывать читателям, что только “густой приключенческий сироп” позволит им проглотить “все горькое”, что он собирается им предложить. Авантюрный сюжет служит завязкой любовного сюжета, которому, как представлялось вначале, также нет места в повествовании о совершенном мире. Под давлением естественного хода событий задуманная поэма превращается в роман (любовный, психологический и авантюрный), в лирическую поэму. История этого превращения, история победы естественного хода вещей над рациональным замыслом — один из важнейших аспектов романа о романе, а главное — романа в целом. Сюжет романа о романе доказывает, что претензии Единого Государства изменить природу несостоятельны, что мир не пластичен и не подчиняется идеям, его можно уничтожить, но нельзя изменить, он развивается по своим собственным законам и на уровне жизни, и на уровне творчества.

“Роман о романе” органично включает в себя авантюрный план, введение которого позволяет решить как формальные, так и содержательные задачи.

История бунта МЕФИ против господствующей системы позволяет Замятину создать динамичный роман, роман событийный, имеющий свои загадки, свои разгадки, хитросплетения интриги.

Введение авантюрного сюжета важно не только для усиления динамичности повествования, но и для проблематики романа в целом. Вспомните, что автор “Записей” исходит из того, что в его “стеклянном раю” ничего не происходит. Это некое законченное царство-государство, пространство, в котором ничего случиться просто не может, где произошла окончательная “кристаллизация” жизни.

Итак, возникновение авантюры в “кристаллизовавшемся” мире уже есть опровержение его стабильности.

Ho главная функция авантюрного сюжета в том, что он служит выражением конфликта между жрецами Единого Государства, защитниками искусственного мира, порядка, и заговорщиками, поборниками естественного начала, символом которого является Природа. С одной стороны — это “математически-безошибочное счастье”. Через весь текст “прорастает” система образов, производных от понятия “математика”. Это счастье имеет свое геометрическое выражение — “прямая”, “квадратная гармония”, “равенство”, “общая формула”. Само понятие “счастье” выражено математической дробью, где “блаженство и зависть — это числитель и знаменатель”. Красота находит выражение в “математической композиции”, в красоте “квадрата, куба, прямой”, в красоте “машинного балета”.

Музыка Единого Государства на языке математики — это “суммирующие аккорды формул Тэйлора, Маклорена; целотонные, квадратногрузные ходы Пифагоровых штанов; грустные мелодии затухающе-колебательного движения; переменяющиеся фраунго-феровыми линиями пауз яркие такты — спектральный анализ планет...”.

Этике Канта машинизированный мир противопоставляет систему “научной этики... основанной на вычитании, сложении, делении, умножении”, с помощью которой просто решается “математически-моральная задача” об “уменьшении суммы человеческих жизней”.

Такие понятия, как свобода, преступление, голод, также сведены к математическим формулам. Свобода и преступление соотносятся, как скорость и движение: “свобода человека = 0, и он не совершает преступлений”, т.е. не движется. Так воцаряется покой, энтропия.

Что противопоставляют покою, энтропии члены МЕФИ? Энергию, стремление человека к бесконечному движению, к бесконечной борьбе, когда не бывает “последней революции”, когда все “революции — бесконечны”.

Во имя чего ведут борьбу члены МЕФИ? I-330, выразительница их идей в романе, объясняет, что во имя того, чтобы люди Единого Государства научились заново “дрожать от страха, от радости, от бешеного гнева, от холода” (“пусть молятся огню”), т.е. вернулись к состоянию, от которого ушли. В пример она приводит людей, живущих за Зеленой Стеной, которые “под шерстью сберегли горячую красную кровь”.

И жрецы Единого Государства, и МЕФИ рассматривают себя как благодетелей человечества, его Спасителей.

В “официальной роли” Спасителя в романе “Мы” выступает Благодетель. Его прототип — образ из Поэмы “Великий инквизитор”, сочиненной Иваном Карамазовым, героем романа Ф.М. Достоевского “Братья Карамазовы”.


Действие происходит в Испании во времена инквизиции, когда горят костры, на которых сжигают еретиков. В этот момент на землю приходит Он. Великий инквизитор пытается убедить Его в своем праве устроить рай на земле — предоставить людям “хлебы”, материальные блага в обмен на послушание людей. Иначе поступить нельзя, так как человек слаб и, оставшись свободным, он сам ищет, кому можно покориться. Ничего не ответив Великому инквизитору, Он удаляется.

Проблематика “Великого инквизитора” дважды возникает в романе Замятина. Первый раз — в ёрническом изложении R-13, излагающего библейскую легенду об Адаме и Еве, об извечной несовместимости счастья и свободы, о тоске человека об оковах.

Во второй раз тема Великого инквизитора возникает в разговоре Д-503 с Благодетелем, когда последний заявляет о взятой на себя миссии “исправления подвига” Иисуса — о жестокости, необходимой людям, которые мечтают лишь о том, “чтобы кто-нибудь раз навсегда сказал им, что такое счастье — и потом приковал их к этому счастью на цепь”.

Ho не только Благодетель, но и замятинские “бесы”, противники Единого Государства, тоже претендуют на роль спасителей человечества, выбирая другого покровителя, чем тот, кого вспоминает Благодетель.

I-330 называет себя и своих сообщников антихристианами, потому что они отказываются от покоя, счастливого равновесия, предпочитая “мучительно-бесконечное движение”, потому что идее “Мы” они противопоставляют идею “Я” («“Мы” — от Бога, а “Я” — от диавола»).

Появление МЕФИ свидетельствует, что замятинской Вселенной необходим Сатана. В статье об Уэллсе Замятин сочувственно цитирует сцену из уэллсовского романа “Неугасимый огонь”. После одного непочтительного замечания Сатаны архангел Михаил хочет поразить Сатану мечом. Ho Бог останавливает ретивого архангела:

— А что мы-то будем делать без сатаны?

— Да, — говорит сатана, — без меня пространство и время замерзли бы в некое хрустальное совершенство. Это я волную воды. Это я волную вас. Я — дух жизни. Без меня человек до сих пор был бы все тем же никчемным садовником и попусту ухаживал бы за райским садом, который все равно не может расти иначе, как правильно... Только представить себе: совершенные цветы! совершенные фрукты! совершенные звери! Боже мой! До чего бы это все надоело человеку! До чего надоело бы! А вместо этого разве я не толкнул его на самые удивительные приключения? Это я дал ему историю...

Сходное понимание того, какую роль играет мятежное начало в жизни людей, сам Замятин сформулировал следующим образом:

“Мефистофель — величайший в мире скептик и одновременно — величайший романтик и идеалист. Всеми своими дьявольскими ядами — пафосом, сарказмом, иронией, нежностью — он разрушает всякое достижение, всякое сегодня нисколько не потому, что его забавляет фейерверк разрушения, а потому, что он втайне верит в силу человека стать божественно-совершенным”.

Судя по этому высказыванию Замятин отходит от христианского решения проблемы добра и зла. Добро и зло у Замятина оказываются полюсами нравственной диалектики истории. И если добро статично, то зло динамично, и борьбу со злом можно вести силами зла, провоцирующего зло на еще большее зло, доводя зло до абсурда и ведя его к самоуничтожению.

Попробуем, однако, исходить не из программных заявлений писателя, а из текста романа. В пространстве Единого Государства нет ни Бога, ни Сатаны, но есть два лжепретендента на роль Спасителей человечества — Благодетель и МЕФИ.

Казалось бы, МЕФИ и их вдохновительница I-330 воплощают дух вечного беспокойства, беспредельность революционного порыва, ту “morbus rossica” — русскую болезнь, о которой с таким вдохновением писал Замятин. Ho вместе с тем свобода, которую еретики предпочитают благополучию нумеров, влечет мир к катастрофе. “А если всюду, по всей вселенной, одинаково теплые — или одинаково прохладные тела... Их надо столкнуть — чтобы огонь, взрыв, геенна. И мы — столкнем”. Другими словами, борцы против Единого Государства верят в неизбежность дьявольской дилеммы — счастье или свобода, стагнация или адский взрыв. И поскольку “стеклянный рай” их не устраивает, они готовы ввергнуть мир в катастрофу.

Замятина обычно рассматривают как сторонника революционного типа развития общества. Американский славист А. Фишер, принимавший участие в заседании “круглого стола” в “Литературной газете” в 1988 г., утверждал, что значение замятинского романа в том, что он помогает понять, что такое революционный максимализм русской интеллигенции.

В статье "О литературе, революции, энтропии и о прочем" (1923) Замятин повторил слова своей героини о революции, которая “не знает последнего числа”. Этим он дал основание отождествлять их позиции.

Однако образ “революции, не знающей последнего числа” — метафора протеста против омертвения жизни, но не синоним государственного переворота. Подобный переворот предстает у Замятина как возвращение к пещере, как нарушение стабильности, необходимой для строительства жизни, как бессмысленная растрата человеческих сил (“Мамай”, “Пещера”). В стихии бунта героям Замятина открывается бездна. И революция в “Мы” так же жестока по отношению к инакомыслящим и так же предполагает абсолютный разрыв с прошлым, как и система Единого Государства. И вызванный I-330 и ее товарищами хаос не менее губителен для личности, чем незыблемый порядок Единого Государства.

Свобода, которую еретики предпочитают “стеклянному раю”, влечет мир к катастрофе. “Освободители” не только не исключают ее, но и готовы использовать ее в своих целях — “чтобы огонь, взрыв, геенна...”. Если Единое Государство породило нумера, изменив природу человека, созданного по образу и подобию Божьему, то МЕФИ спровоцировали дальнейшие шаги Единого Государства — превращение нумеров в “машиноравных”, подвигнув Благодетеля на лоботомию, окончательно уничтожающую личность.

Героиня не только вызывает героя из его сонного бытия, но и предает его, так как действует во имя своей Идеи и равнодушна к личности. I-330 манипулирует чувствами Д-503, подобно тому как “стеклянный рай” манипулирует его сознанием и его творческим даром.

Развитию любовного сюжета и его своеобразию способствует введение трех героинь, представляющих разные типы любовных отношений.

Главная героиня — I-330.

Любовный сюжет приобретает особый смысловой объем благодаря тому, что основан на развертывании мифологемы рая, истории Адама и Евы, дьявольского искушения, грехопадения и изгнания из рая.

I-330 не только соблазнительная, очаровательная женщина. Она член партии МЕФИ. Свои данные она использует ради победы своей партии. Поражающая героя неожиданность, непредсказуемость поведения I-330 на самом деле рассчитана на абсолютную эмоциональную невинность Д-503 и продумана до последнего жеста.

Замятин стремится дать понять, что партия МЕФИ, выступающая против тоталитарного режима, против машинизации человека, сама стремится к подчинению, покорению людей ради разрушения Зеленой Стены и возвращения в “пещеру”.

Другая героиня, чье присутствие в романе способствует созданию другой любовной линии, — O-90.

В облике O-90 подчеркивается детскость. И это не только инфантильность героини, но и особое состояние души — светлая безмятежность, противостоящая одержимости жрецов и противников Единого Государства. Если детскость обитателей “стеклянного рая” достигнута путем насилия и означает угасание духовной силы человека, то детскость O-90 — олицетворение непосредственности. С любовным сюжетом, участницей которого становится O-90, связан мотив зачатия — рождения—материнства. Если I-330 несет в себе символ абсолютного бунтарства, то O-90 выступает как символ устойчивости жизненных начал, символ творчества новой жизни.

В роман введена еще одна сюжетная линия любовного характера. Эта линия связана с Ю.

Таким образом, героини выступают в романе или как воплощение иррациональной стихии, или как личности, способные пробуждать иррациональную стихию в мужчине, а любовный сюжет служит вочеловечению главного героя и средством нравственной оценки двух противоборствующих систем.

Любовный сюжет вкупе с авантюрным служит мотивом возникновения психологического сюжета, переводящего внешний конфликт во внутреннее пространство, в духовный мир Д-503.

Строитель Интеграла, создатель “Записей”, поначалу — плоть от плоти Единого Государства. Он поэт его структуры, которая немыслима без Благодетеля, без репрессивного и пропагандистского аппарата, без нумеров с присущим им комплексом благодарности Благодетелю, сознанием долга перед Единым Государством и чувством превосходства над всеми, кто вне “Единой церкви”.

Повествование при переходе к психологическому сюжету приобретает остросюжетный характер, но вместе с тем строится прежде всего как монолог, в котором герой чем дальше, тем больше превращает описание в исповедь. Исповедь тяготеет к лирическому типу: образ переживания воссоздается с помощью метафор, часто развернутых, обозначающих сложные метафизические понятия, психологические состояния. Разветвленная система взаимосвязанных лейтмотивов сопровождает пробуждение в Д-503 его “лохматого” двойника.

Условность созданной модели действительности только подчеркивает объемность психологической характеристики. Стремление Замятина выразить суждение о сложности человеческой природы, в тайны которой проникнуть труднее, чем в тайны Вселенной; о том, что никакому “общественному механизму”, каким бы могущественным он ни был, не под силу нивелировать до состояния “молекулы, атома, фагоцита” человеческое “я”. И если чтение романа “Мы” — поистине захватывающее чтение, то этим оно обязано в первую очередь изумляющему по своей психологической тонкости изображению того, как в нумере Д-503 — частице “единого, могучего, миллионноклеточного организма” — зарождается сознание своей личности.

Страницы, на которых рассказывается о мучительной попытке героя прорваться сквозь идеологические миражи к нормальным представлениям о личности и ее правах, о любви и человечности, принадлежат к самым сильным в романе.

В сознании героя все сплетено в один клубок. Его желанию осуществить себя как неповторимую личность в чувстве к I противостоит не менее сильное стремление вернуться в шеренгу, снова ощутить себя частью огромного привычного целого, “влиться в точный механический ритм... плыть по зеркально безмятежному морю”. Каждый выход за Стену порождает — в прямом и переносном смысле — чувство незащищенности, страх перед “бездной”. Каждое отступление от равенства в ничтожестве вызывает в душе Д-503 ощущение утраченной устойчивости, даже ожидание кары, мотив больной совести (пятно на юнифе в День Единогласия; парафраз библейского сюжета о камнях, упавших с неба на головы врагов Иисуса Навина). Наиболее выразительно двойственность состояния, которое испытывает Д-503, открывший в себе “внутреннего человека”, передается с помощью сюжета двойника.

Встреча с I открывает Строителю неведомый ему мир, не поддающийся исчислению, не укладывающийся в формулы, мир тайны, “непрозрачности”.

Тему иррационального вводят в роман мотив v-1 и круг деталей, характеризующих непознанное, непознаваемое и притягательное в облике героини (зашторенные глаза, “иксовые” брови, огонь, пылающий в глубине глаз), а также вторжение в стерильную атмосферу Единого Государства реалий природы (цветочная пыль, ветер, бьющий в стеклянные стены домов, крики птиц), деталей быта и искусства “диких предков”.

Д-503 открывает иррациональное не только вовне, но и в себе самом. Его лохматые, обезьяньи руки становятся знаком его кровного родства с тем миром, что вытеснен за Стену, миром хаоса и страсти, побуждающим его к безумным, необъяснимым поступкам, которые вызывают у самого Д чувство ужаса.

Мотив ужаса перед иррациональным сопряжен с мотивом обожествления Стены, мотивом поиска числа, способного определить неопределимое. Так Замятин передает состояние человека, который вышел из природного мира, утратил первоначальное единство с ним, утратил Бога, противопоставил себя этому миру, но не может вынести бремя личной ответственности и готов уступить право личного выбора тому, кто может гарантировать ему стабильность.

Два образа — v-1 и Стена — выступают как знаки трагической контроверзы человеческого сознания. Иррациональное начало, перед которым Строитель испытывает страх и которое влечет его к себе. И “Стена” Разума — то, что ограждает его от неорганизованного мира, отвечает его потребности в порядке и устойчивости.

Борьбу между внутренне антиномичными стремлениями человеческого духа Замятин проецирует на евангельский сюжет.

В романе 40 записей. 40 — число сакральное: сорок дней продолжалось искушение Христа в пустыне; сорок дней продолжается Великий пост накануне Пасхи; сорок дней не покидает душа умершего землю — столько времени требуется для перехода из состояния земного в астральное. Сорок дней в судьбе Христа — это история преодоления им сил земного притяжения. Сорок дней в истории Д-503 — история обретения и утраты им живой души, своего “я”, история его окончательного уподобления машине. Травестирование библейского сюжета подчеркивает трагическое восприятие Замятиным возможности духовного воскрешения личности.

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ СВОЕОБРАЗИЕ РОМАНА “МЫ”. Своеобразие созданного Евг. Замятиным произведения определяется принадлежностью писателя к художественной действительности XX в. Литература XIX в. прошла под знаком романтизма и реализма. XX в. ознаменовался радикальными сдвигами в сфере искусства, становлением и развитием модернистских течений и направлений. Среди них особое место принадлежат символизму и авангарду.

Замятин сумел синтезировать в своей романной модели опыт двух ветвей модернистской эстетики этого периода — символистской и авангардной — с присущей ей склонностью к травести и к использованию гротеска.

Знаменитые эссе Замятина 20-х гг. “О синтетизме”, “О литературе, революции, энтропии и о прочем” можно рассматривать в целом как манифест, как новую эстетическую программу.

«Если искать какого-нибудь слова для определения той точки, к которой движется сейчас литература, — писал Замятин в статье “Новая русская проза” (1923), — я выбрал бы себе слово синтетизм... где будет одновременно и микроскоп реализма, и телескопические, уводящие к бесконечностям, стекла символизма».

1. Замятин связывал новые возможности искусства с последовательным отказом от правдоподобия, созданием фантастической реальности, в условиях которой можно ставить художественные эксперименты. “В наши дни, — писал Замятин, — единственная фантастика — это вчерашняя жизнь на прочных китах. Сегодня — Апокалипсис можно издавать в виде ежедневной газеты...”.

2. Вслед за символистами Замятин сближает прозу с поэзией. Малый объем произведения (менее 10 печатных листов), членение текста на небольшие главки увеличивают концентрированность повествования. Создается “теснота”, подобная “тесноте” стиха. Каждая запись, а иногда даже абзац превращается в маленькое лирическое произведение.

В лирическом контексте слово приобретает, как и в лирическом произведении, смысловую многомерность, выходит за границы прямого значения. Вы уже видели, как в слове “стеклянный”, возникнувшем в тексте как определение строительного материала, активизируются присущие ему дополнительные значения: прозрачный, лишающий покровов, лишенный цвета, ледяной, хрупкий, непрозрачный, искусственный. В сочетании со словом “рай” оно обретает смысл рукотворного, искусственного мира.

Влияние поэзии сказывается не только на уровне слова, но и на уровне композиции. Помимо сюжета организующим началом в романе является система лейтмотивов. В роли может выступать любой элемент текста — слово, фраза, деталь, сцена и т.д. Возникнув один раз, мотив затем повторяется множество раз, при этом выступая каждый раз в новом варианте, новых очертаниях и во все новых сочетаниях с другими мотивами.

3. Замятин выступает в качестве наследника символистов: он придает статус самоценной реальности духовному миру своего персонажа, вводит повествование от его лица и тем самым делает его сознание зеркалом, в котором предстает искусственный мир счастья.

4. Подобно деятелям авангарда, Замятин прибегает к сознательной деформации реальности, что помогало, по его мнению, прийти к глубинной сути явлений, скрытой от поверхностного взгляда.

Фокусом изображения становится у Замятина восприятие Д-503, заведомо искаженное “официальной” идеологией, благодаря чему на уровне повествования возникает гротескная деформация.

5. Психологизм у Замятина основан на использовании как традиционных художественных приемов, так и тех, которые приобретают особую значимость в “неклассической” прозе. Исповедальность, эмоциональная неровность дневниковых записей позволяет передать противоборство состояний и настроений героя. Вопреки приверженности повествователя четырем правилам арифметики, эстетике кубов и параллелепипедов, в “Записях” бушует “словесная метель” (В. Ерофеев) с характерным для нее “протеканием” и развитием мотивов, передающих поток взвихренного сознания. Неповторимый замятинский синтаксис: разрывы синтаксических конструкций, частота незаконченных предложений, своеобразное использование кратких и двойных долгих тире, постоянное введение двоеточий — воспроизводит поток сознания, размывает рациональную структуру повествования, вносит в кажущуюся двухмерной романную структуру третье измерение.

Поиск на сайте: